Царскосельское счастье

Начало. День первый

Первое сентября. Школа № 606. Здесь, как и сорок лет назад, когда она именовалась школой-интернатом № 1, праздник. Но новое время имеет и свои черты. К белым рубашкам, огромным бантам и гладиолусам добавлены и приметы сегодняшнего дня: милицейское оцепление прилегающих улиц, микрофоны на трибуне, обилие цифровых фотоаппаратов и взметнувшаяся ввысь гирлянда разноцветных воздушных шаров. Пока проходит праздничная церемония, мы с другом Сергеем идем в школу. Казалось, ничто не изменилось с тех пор. Тот же салатного цвета фасад. Огромная резная дверь. Вход прямо — направо, в подвале — гардероб. Длинный коридор, библиотека, столовая, лестница. Только ступени не кажутся меньшими по высоте и подъем на третий этаж не короче, чем тогда в наш первый учебный год. Вероятно, ноги выросли с тех пор, но страсть и эмоции, толкавшие первоклассников наверх, в свои классы, теперь поутихли…

1966 год. Я впервые иду в школу из дома своей тетушки Фаины, расположенного на перекрестке улицы Труда и Пролетарской. Это она пристроила меня «по блату» в престижную школу-интернат № 1, где директором работала ее фронтовая подруга Немцева Нина Васильевна. Но глаза мои сыроваты и красны, а нос хлюпает от перебравшихся в него слез. Только что закончилась борьба с мамой и тетей по поводу моего нежелания надеть белую рубашку. На аргумент, что рубашка очень яркая, мне отвечали, что все так одеты, — получали в ответ: «Не хочу, как все!». Больше чем на десять минут борьбы меня не хватило. И вот уже в белой рубашке с огромным (в половину моего роста) букетом гладиолусов я шагаю школу.

Традиционная линейка. Цветы для еще незнакомой, но уже известной, как первая учительница, — Тамары Васильевны. Линейка закончена, и мы гуськом движемся за учительницей в свой первый класс. Для первоклашек почему-то было выбрано помещение на верхнем этаже и в самом конце коридора. Казалось это сделано для того, чтобы передумавшие учиться и готовые сбежать домой, школьники не смогли выбраться из дебрей коридоров и высоких ступеней.

Вот и пришла новая жизнь! Жизнь, в которой шесть дней — вне дома. Без домашней пищи, соседских ребят и радио, как проводника в мир. Но душа не протестовала. Просто шел с одноклассниками по этой высокой лестнице, смиряясь с судьбой, в надежде, что хуже не будет. Всматриваясь по пути в идущих со мной ребят, пытаясь найти того, с кем буду дружить.

Состояние отчужденности и апатии покорило меня. Возбужденные разговоры окружающих сливались в один протяжный гул. Взгляд ловил какие-то незначащие детали, не задерживаясь на них — мелькающие лица, двери классов, порванный линолеум, звонок.

Но вот, наконец, мы в классе. Высокая, красивая и добрая наша первая учительница Тамара Васильевна дала понять, что мы теперь здесь хозяева, и предложила каждому сесть с кем захочет. Продолжая повиноваться неведомой силе, все быстро заняли свои места, на которых было суждено сидеть последующие три года. Тамара Васильевна рассказала нам, что в конце года, если мы будем стараться, то станем хорошо читать, писать и считать, о режиме в школе и отдыхе, о том, как проведем остаток сегодняшнего дня. Проверили содержание рюкзаков, дополнив его парой неведомых для нас книжек.

В течение недели, познакомившись ближе, нам предстояло разбиться на звенья по 6–7 человек. Звенья должны активно участвовать в школьной жизни и выполнении обязанностей (дежурство, уборка…), хорошо учиться и помогать другим, а через месяц самые хорошие (может быть, и все) на торжественной линейке будут приняты в октябрята. Тамара Васильевна рассказала нам о высокой ответственности называться октябренком. Что на значке октябренка, который мы получим, изображен молодой Володя Ульянов (Ленин), ставший впоследствии основателем нашего великого государства рабочих и крестьян, где люди живут счастливо и с уверенностью в светлом будущем. В государстве, где нет безжалостной эксплуатации капиталистами рабочих и крестьян, выжимающих из них все силы ради получения максимальной прибыли, где нет рабства негров, где нет войн и классовой борьбы рабочих с капиталистами, поскольку все принадлежит народу. И у истоков этого государства стоял Владимир Ленин, о котором мы еще много чего узнаем, и все должны себя вести так, чтобы быть достойными носить портрет молодого Владимира Ильича на груди… На память пришла книга «Хижина дяди Тома», которую читала мне бабушка. Стало больно за несправедливости, которые творятся в мире, и появилась гордость за то, что живу в СССР, где все равны и счастливы, где торжествует добро и нет плохих людей.

Прозвенел долгий звонок, и оцепенение первого часа спало. Нас повели тем же путем вниз, в столовую. Но уже не было равнодушия к окружающему миру. Ноги сами несли вперед. Одноклассники уже не вглядывались тайно друг в друга, а активно общались между собой.

Все знали, что такое завтрак, обед и ужин. Теперь все узнали, что такое полдник. На большой перемене — время полдника — нас поили в дальнейшем молоком либо кефиром с булкой. Сегодня же, в первый день сентября, вместо булочек нас кормили ягодным пирогом.

Волнение первых часов и сильная психологическая нагрузка пробудили обостренное чувство голода. Кусочек пирога был проглочен в миг и залпом запит молоком. Никто не успел понять, вкусно ли было. Но это не так уж важно. Всем было хорошо оттого, что слегка насытились. Настроение резко поднялось, и разговоры вступили в активную стадию. Со стороны можно было подумать, что общаются одноклассники, соскучившиеся друг по другу в каникулы, а не познакомившиеся пять минут назад первоклассники.

День стремительно набирал обороты. Следующей точкой нашего прибытия стал кинотеатр «Авангард», куда традиционно, после завершения торжественных мероприятий и собраний, вели школьников первого сентября. Километр пешком по Московской улице. Рынок. Напротив, памятник тому самому, Владимиру Ильичу, на которого, мы должны были быть похожи, кафе-мороженое, магазины. Что-то мелькало на экране. Но сюжет никого не волновал. Небольшой зал, похожий на деревенский клуб, на полтора часа превратился, казалось, в огромный улей. Эмоциональное общение рождало полифонию звуков, сливающихся, в конечном счете, в один, напоминающий пчелиное жужжание.

Ну а после кино — обед: гороховый суп, пюре с огромной котлетой, компот и кусочек ананаса! Мы уже были счастливы всему: всегда так вовремя появляющейся еде, знакомствам, прогулкам по новым местам… Домой никто уже не только не рвался, но и не задумывался об этом. Не было времени, потому что дальше была прогулка в Екатерининском парке, второй завтрак, ужин и, наконец, знакомство с новым жильем — спальным корпусом.

Нас привели в светлое просторное помещение на третьем этаже. В два ряда были выставлены кровати с белоснежными подушками, как будто стоящими по стойке смирно и приветствующими нас. Первое желание, которое сдерживалось присутствием воспитателя, было нырнуть в постель в одежде, и утонуть в восторге на подушке. Но пришлось надолго отложить эти желания. Когда самые шустрые выбрали себе кровати, оказалось, что трем из нас мест не хватило. Досада и отчаяние охватило меня и еще двух неудачников — Сережку Ярова и Вовку Евсеева. Воспитатель сказал: «Не волнуйтесь», — и исчез. Казалось, время ожидания текло очень медленно. Нервы напрягались еще оттого, что остальные уже запрыгнули в свои кровати, и наслаждались счастьем в ней по полной программе, а мы в это время бродили по коридорам. Но эти переживания превратились в дикую радость, которая на современном новоязе выражается звуками «Вау». Нашу радость можно было увидеть только в глазах. Мы не умели тогда визжать и издавать все объясняющие звуки из жизни живой природы. А радоваться было от чего. Нам досталась небольшая комната, где стояли три кровати. При этом для четвертой места уже не находилось. То есть стало ясно, что мы будем жить здесь только втроем! Три друга! Нам уже никого не подселят. Мы можем говорить обо всем, сколько захотим, независимо от времени отбоя. Это был настоящий праздник! Достойная, жирная точка на первом счастливом дне, первого сентября 1966 года!

Иосиф Васильевич

Вечерним Батей, официально именуемым «воспитатель», стал Иосиф Васильевич. Из его биографии было известно лишь то, что он прошел всю войну от Ленинграда до Берлина в звании рядового. Худощавый и поджарый старичок. Седая голова. Темно-серый костюм и клетчатая рубашка, которую часто заменяла гимнастерка. Он не был похож на других учителей, и не стремился к этому. В его поведении и манерах не было даже намека на интеллигентность. Как-то увидев его на вокзале, сгорбленного от тяжести мешка с картошкой, я ничуть не удивился — так это было для него естественно. В общении он был по-военному жесткий, но справедливый. Казалось, Иосиф Васильевич определил для себя главную педагогическую задачу в школе — воспитать из нас мужиков. Подобно старшине в армии, через два года делающего из городских салаг настоящих мужиков. Его нарочитая грубость должна была, вероятно, прививаться и нам, как один из основных элементов мужского общения, как лекарство от феминизации мужской части класса.

Кто сопротивлялся, пусть и не явно, такому воспитанию, жестко карался. Когда в классе появился переросток Игорь Резников, его неумеренная слащавость, раздражала даже нас. Блестящие и жирные от зализывания волосы, вечно заглаживаемый им пробор, манерные движения пальцев рук… — все это показывало его «неправильное» (т. е. не интернатское) воспитание. Он был для нас чужой.

Уже при первой встрече в классе Иосиф Васильевич дал понять Игорю, что здесь другие правила, чем в городе, с которыми ему придется считаться. В очередной раз, зачищая свой пистолет перед нами (кто ему разрешил его носить?) и вставляя патроны, он вызвал Резникова к доске. Увидев на нем желтые носки, Иосиф Васильевич взорвался. Он назвал его неизвестным тогда для нас, но быстро принятым на вооружение словом «пидер». Пояснив потом, что люди, носящие желтые носки и есть «пидеры», Батя заставил Игоря снять носки, которыми он особенно гордился, и выбросить их в окно. До конца дня Игорь ходил в ботинках босиком.

Другой воспитательный урок касался меня. Уже в первом классе, сидя за партой, я не мог оторвать взгляда от одного лица — от лица девочки, которую звали Люда Захарова.

Вздохи, отвод взгляда при встрече, красные уши и потеря речи при случайной встрече в коридоре или на улице — вот неполный список симптомов первой любви, первого интереса к девочке, которым подверглись практически все ребята «октябрятского» возраста. Одно из основных чувств, без которого симптоматика «любви» была бы неполной — это ревность. Проявления ее зависели от глубины эмоций и темперамента конкретного влюбленного. Не обошло это чувство и меня. Соперник (враг) был обозначен. Это был Андрюша Карев. Мне казалось, что он больше чем должно общается с Людой, а она не в меру любезна с ним. Жизненный опыт на тот период, позволял мне сделать лишь один выбор, и он не отличался оригинальностью — Карева нужно побить. Решение простое, но отсутствие опыта таких мероприятий заставило тщательно проработать план. А если вдруг, когда я буду бить, Андрюха начнет сопротивляться и, чего доброго, даст сдачи? Но получение синяков от него не входило в мои планы. Андрюшу нужно было только запугать. По этой причине в нашей комнатушке «на троих» было принято решение идти с группой сопровождения (Яров и Евсеев), и, если Карев вздумает, хоть раз, ответить, группа мгновенно поддержит меня и даст понять Андрею, что он не прав. Такой был план.

После ужина я пригласил Андрея прогуляться до спального корпуса, и он согласился. Мы прошли уже половину расстояния от школы до спального корпуса, но разговор не складывался. Ничего, кроме оценки хорошей погоды и ясного неба не приходило в голову. Там (в голове) были мысли о том, как поскорее привести в исполнение задуманный план. Когда до спального корпуса оставалось уже не более двадцати метров, я резко остановился и ударил Карева. Андрюха ничего не понял и только открыл рот, чтобы спросить «ты чо, Витек?», как Вова Евсеев, нарушив наш план, подбежал и «отвесил» Кареву еще пару ударов по лицу. Теперь я уже вступился за Карева. Эти удары были лишними.

После такой прелюдии стало проще вести разговор по существу. Выяснилось, что Кареву очень нравится Таня Куприянова, а «моя» Люда ему совсем не интересна, и чтобы впредь не возникало проблем, он обещал с Захаровой общаться по минимуму. Как ни в чем не бывало, мы вошли в здание спального корпуса. Но отличительной особенностью нашего интернатского жития было то, что тайное всегда очень быстро становилось явным. Информация о нашей прогулке стала известна Иосифу Васильевичу раньше, чем мы поднялись на третий этаж. Вердикт был вынесен сразу после появления всех участников. Вызвав в свою каморку (воспитательскую комнату) всех участников мероприятия, Иосиф Васильевич предложил Кареву поквитаться со своими обидчиками. Для этого он вызвал восемь инкубаторских (т. е. ночующих в интернате, а не дома) одноклассников, которые должны были помочь в совершении вендетты по-детскосельски. Закрыв дверь своей спальни, он оставил всех остальных в предбаннике.

Бедный Карев! Его никогда не вдохновляли кулачные противостояния, как способ разрешения проблем. Но воспитатель назначил его главным в «педагогической драке». Андрюша был растерян, как впрочем, и остальные участники мероприятия. Лишь один человек не испытывал никаких неудобств — Саша Зуев. Он и так никогда был не прочь помахать руками. Ну а ситуация, когда твоя команда в большинстве и результат противостояния практически известен, придала ему дополнительного азарта. Зуев выбрал слабейшего — Сережку, и нанес несколько ударов. Увидев растерянность в рядах «мстителей», мы с Володей резко развернулись лицом к Зуеву. Последний, в свою очередь, почувствовав себя одиноким активистом, понял, что можно крепко получить и отступил. Мероприятие закончилось, практически, не начавшись. Довольные такой концовкой, все разошлись.

Мы не пустили «крови» друг другу, в чем, хорошо зная нас, не сомневался и Иосиф Васильевич. Но мы поняли, что нельзя втроем решать свои проблемы, объединившись на одного. Во-первых, потому что это непорядочно и не по-мужски. А, во вторых, поступая так, мы даем моральное право другим поступать так же с нами.

Так, без лишних, пусть и правильных, слов педагогов, без морализаторства нами самостоятельно были освоены и внутренне приняты начальные принципы поведения в нашей интернатской семье (среде). Заложены первые кирпичики, создаваемого все последующие годы внутри каждого из нас своеобразного кодекса чести интернатского братства, который останется с нами навсегда.

Наш третий класс стал последним в этой школе для Иосифа Васильевича. Я не знаю, ушел ли он сам на заслуженную пенсию или его «ушли», но формирование руководством концепции по выдавливанию из школы проблемных интернатских детей и превращению ее в элитный пансион не оставляло шансов Иосифу Васильевичу остаться здесь. В школе не собирались воспитывать мужланов (мужиков), а хотели формировать элиту из детей уважаемых родителей. Методы воспитания Иосифа Васильевича не только не могли вписаться в эту систему образования, но, напротив, могли создать массу проблем руководству школы, которую быстро обвинили бы в «непедагогических методах» обучения.

Первое расставание

Три года промчались как один. Мы перешли в четвертый класс, переходный класс — из начальной школы в среднюю. На этом переходе нам пришлось расстаться со ставшими родными нам учителями — Тамарой Васильевной и Иосифом Васильевичем. Особую печаль в классе вызвало расставание с нашей любимой школьной учительницей, давно ставшей нам интернатской мамой. Больно было не только от привязанности к Тамаре Васильевне. Мы испытывали страх от расставания с учительницей, обращавшейся с нами как с детьми, а не просто учениками. Молодая учительница сердцем приняла для себя основное правило работы с детьми — любовь и терпение…

После третьего класса нас уже не считали детьми, а в старших классах для некоторых учителей крик (или «глотка») были главным аргументом в работе с учениками. Не было надобности в чем-то убеждать ученика — учитель всегда прав. И если ты не справляешься с заданием, в выражениях не стоит себя ограничивать. «Заткнись. Урод. Недоумок. Ноги повыдергиваю…» — вот самые ласковые аргументы, которые, по мнению некоторых педагогов, должны стимулировать тягу к знаниям. Этот метод особо был популярен в старших классах, где ученики, в основном были из проблемных семей, либо просто сироты. Поскольку в нашем классе после пятого класса учились и «городские» (т. е. с домашней ночевкой) ребята, за которых было кому вступиться, учителя к нам относились достаточно сдержанно в эмоциях, но не обходилось и без срывов. Трудно забыть противостояние учительницы математики и Сергея Ярова. Сережа был у нас отличником гуманитарием, и всегда со страхом (за исключением периода с учителем Маховером) шел в кабинет математики. Может, по этой причине у него возникли проблемы с правильным произношением слова «параллелограмм». Ударение в нем он делал в слоге с буквой «о». Учительница закатывала истерики. Казалось, вот-вот для убедительности своих переживаний, она начнет биться головой о стол либо ребят, которым образование давалось легко и без особых усилий: у них все хорошо и не бывает неудач. А отсутствие навыков усилий и опыта неудач равнозначно отсутствию способности к преодолению трудностей и критических жизненных ситуаций. И такие талантливые, но бесхребетные люди быстро ломаются в жизни и не способны создавать результат. С другой стороны, у молодых на которых никто не рассчитывает, и которых давно зачислили во «второй сорт», нет стимулов для самосовершенствования. Уже в школе они живут другой (параллельной) жизнью — жизнью улицы, легких денег, отсутствием моральных границ (тормозов). Кадрами каких социальных групп они являются, думаю понятно и без консультаций ученых Минобразования.

Наше обучение у Тамары Васильевны не ограничивалось «обязательной программой» школьного образования. Вполне осознанно или интуитивно она учила нас красоте мира, окружающего нас. Мы узнали наши Царскосельские парки не только с тыльной стороны развалин Феодоровского городка, куда мы сбегали во время обязательных послеобеденных прогулок. Мы узнали красоту и величие залов и фасадов Екатерининского дворца, притягательность несчастной «Девушки с кувшином», Китайский городок, Чесменскую колонну, красоту и правильность форм придворцовых полянок, загадочную притягательность заросших водорослями и населенных головастиками прудов… Пусть тогда у нас больше эмоций вызывал вид гениталий Геркулеса (первоклашки, хихикая, называли их яйцами) у Камероновой галереи, чем экскурсия по ней, душа, наш внутренний мир загружался, независимо от нас, информацией высокой красоты. Поэтической аурой дворцов и тропинок парка, наполненной романтическим миром переживаний, страстей, трагедий и счастья обитателей Царского Села. Счастливые лицейские будни, дворцовые интрижки, гусары и служанки, царствующие особы, Пушкин и Лермонтов, Ахматова и Пастернак… Всех их питала энергетика этих мест. Мы же принимали ее даром: душа приоткрывалась, и мы неосознанно впитывали в себя этот мир.

Только с годами мы научились слушать свой внутренний мир и подзаряжаться энергетикой этих мест. Когда железобетонные джунгли большого города, опустошают нас, мы приезжаем сюда, в Екатерининский парк. Сидим у берега, где уже нет любимого нами столетнего дуба, свисавшего над прудом. Поляна перед Белой башней, к которой переместились львы с нее, тропинки, мостики, интернат… И мы уже в хорошей форме и можем какое-то время творить даже в железобетонных джунглях, пока снова не разрядимся.

Спасибо Вам, Тамара Васильевна, за то, чему научили нас в школе. За подаренный нам мир царскосельских парков и познание их тайн. Спасибо, что научили нас любить красоту и творить.

Переходный период

Последний класс начальной школы — и мы снова новички. У нас новые учителя: Валентина Ивановна (воспитатель) и Фаина Иосифовна Айзендорф (учитель).

Валентина Ивановна не дала нам впасть в тоску и депрессию. Ей это было нетрудно сделать. Она была приятна в общении, а главное, разговаривала с нами как с равными. Валентина Ивановна обсуждала любые темы и, казалось, что ее разговоры с учениками ничем не отличались от аналогичных бесед с взрослыми учителями. Но главное, что притягивало к ней всех — это внутренняя свобода. С такими людьми необычайно интересно общаться в дружеской обстановке, но, если зарвавшийся начальник позволяет себе демонстрировать свое статусное превосходство, пытаясь, как ему кажется, по должности «прессовать» подчиненных, то с Валентиной Ивановной такой стиль руководства не проходил. Она всегда могла, не задумываясь, назвать адрес начальнику, где он может себя так вести.

Наверное, Валентина Ивановна, была, в хорошем смысле, примером пролетарского воспитания, плодом формирования новой пролетарской интеллигенции. С одной стороны, она освоила профессиональные навыки, позволяющие быть классным специалистом. С другой стороны, идеологическая парадигма пролетарского государства, внушающего с юных лет духовное превосходство выходцев «из народа» перед «гнилой интеллигенцией» и «мелкобуржуазными элементами» из других сословий, позволяла ей свободно общаться с любыми начальниками и представителями власти. Она была «своя», и любые ее выпады в отношении представителей власти могли быть представлены с идеологической точки зрения, как здоровая критика бюрократии. В то же время подобные выпады людей другого сословного происхождения расценивались как «антисоветчина» и грозили людям тюремным заключением.

И если продолжить оценку наших учителей в четвертом классе с идеологических, классовых подходов, то Фаина Иосифовна представляла собой «белую кость» — последних из «могикан» русской интеллигенции, чудом уцелевших в полувековой борьбе государства рабочих и крестьян с чуждым ему сословием, результатом которой были расстрелы, ссылки-высылки, гонения…

Фаина Иосифовна. Высокая статная брюнетка, гордо несущая плечи и грудь. Глядя на нее, я вспоминал рассказы своей бабушки, о том, как ее учили держать осанку. В руках «педагога» постоянно находилась линейка, и любое расслабление в плечах (потеря осанки, сутулость), мгновенно наказывалось ударом по спине. В 80 лет она держала осанку, как и в восемнадцать.

Но самым впечатляющим моментом от знакомства с новой учительницей, было произношение Фаины Иосифовны. Низкий, с небольшим баском, голос, исключающий наличие в речи буквы «е» (аналогично старославянскому, где не было буквы «ë»). И словно песня лилась в наши уши речь, где знакомые слова рождались заново в интерпретации Фаины Иосифовны — пионЭры, дЭвочки, идЭя… Плохого ученика она называла ХАДА (при этом буква «Х» произносилась на глубоком выдохе, как делают это восточные славяне).

«Старорежимное» произношение было не последним атрибутом из прошлого педагогики. Учительница всегда держала в руках линейку (указку), которую она нередко использовала в воспитательных целях в общении с учениками. Фаина Иосифовна сторонилась участия в подготовке «советских» праздников, которые обязательно должны были проводиться в школах (Октябрьская революция, Новый Год, день рождения пионерии, майские праздники…). Этим занималась Валентина Ивановна и пионервожатая школы. Единственный праздник, который не был вписан, как обязательный, в методичках Минпросвещения, но в подготовке которого участвовала Фаина Иосифовна — день памяти Пушкина (10 февраля).

Уже первые решения учительницы показали серьезность ее отношения к этому мероприятию. Трех основных чтецов она отправила «на стажировку» к своей знакомой «известной актрисе». Может, кому-то фамилия актрисы о многом говорила, но мы ее не знали, что не было удивительным. Мы посещали лишь ТЮЗ и новогодние елки, а вид актрисы наводил на мысль, что последний раз на сцену она выходила не менее 20–30 лет тому назад… Несмотря на почтенный возраст, глаза артистки игриво блестели. На голове была красивая прическа с завивающимися волосами и яркой лентой вокруг.

Я представил первое из своих стихотворений — «Зимний вечер» (Буря мглою небо кроет…). Антураж комнаты, обвешанной старыми фотографиями, статуэтками на столах, присутствие «известной актрисы» — все это дало хороший эмоциональный заряд, поэтому при чтении первого стихотворения эмоции захлестнули меня. Перед глазами стояла картина, на которой показано, как Пушкин читает стихи на выпускном экзамене в лицее перед Державиным, который «в гроб сходя [его] благословил…». Так же, как и на картине, я для убедительности текста, декларируя, размахивал руками. «…Где же кружка! Сердцу станет веселей…!».

Но артистке чтение не понравилось. Она произнесла многозначительно «Да-с!», и стала объяснять, что эмоции здесь совершенно иного плана. Важно понять, что поэт писал стихотворение в ссылке. Спешить, читать быстро и эмоционально не надо. В деревенской ссылке, где все заметено снегом, спешить некуда. Душа не радуется, а воет. И пить хочется не с радости, какой прекрасной день, когда ты с любимой (…еще ты дремлешь друг прелестный…), а с тоски и одиночества. В словах «…то как зверь она заво-о-о-ет…», звучит эта тоска, этот вой души…

И так каждая фраза у поэта несет смысловую и эмоциональную нагрузку. А задача у чтеца — через интонацию передать этот смысл слушателям. Конечно, она была права. Но перестроить свое эмоциональное восприятие стихотворения на «подвой» метели меня не вдохновил. И после третьего «дубля» артистка сказала: «Следующий… ».

Ну, а «следующим» была наша красавица и переросток Света Скворцова. Уже тогда в четвертом классе, ее пухленькое личико, округлившиеся и стремительно увеличивающиеся в размерах формы, притягивали не только одноклассников, но, большей частью, старшеклассников.

Похоже, она привлекла и артистку — все оставшееся время было посвящено Свете. И как показалось со стороны, не чтение, а скорее воспоминания о далеком времени, когда артистка была юна и соблазнительна, как Света, еще долго не позволяли закончить «стажировку».

Не помню, в какой версии были прочитаны стихи на пушкинском вечере — собственной или актрисы? Слишком велика была обида на артистку, но эта обида навсегда научила относиться к прочтению любых авторских произведений по методике, которую пыталась (и ей это удалось!) мне привить Актриса. Не только вслушиваясь в мелодию и ритм стихотворения, но и в идею автора, попыткой понять его душевное состояние в период творения.

Поскольку я не собирался быть и не стал профессиональным артистом, этот опыт не сильно помог мне в будущем. Но полученные в старших классах, у трех разных учителей пять с плюсом за чтение произведений, являются своеобразным показателем эмоциональной реакции учителей на услышанное, и говорят о том, что методика актрисы была правильной.

Пушкинский вечер прошел, как и остальные праздники. Те же ребята, та же программа (ведущий, чтение произведений, фрагменты спектаклей…). Но Фаина Иосифовна, думала, что этот вечер лучше подготовлен, потому что готовила она его с привлечением профессионалов.

Главным гостем фестиваля была еще одна пожилая интеллигентка (не моложе 80 лет) — Татьяна Гнедич. Поэтесса, правнучка поэта Гнедича, которому Пушкин посвятил стихотворение. Она очень эмоционально воспринимала каждое наше выступление и предлагала чтецам ириски, которые сама постоянно жевала. Валентина Ивановна готовила нас к новогоднему представлению. Наряду с традиционными номерами (стихами и плясками), гвоздем программы должна быть музыкально-поэтическая пьеса, где главным героем был кот, живущий на крыше и рассказывающий о своей нелегкой жизни.

Неизвестно по какой причине выбрали меня. Может быть, потому, что я по штату был ответственным товарищем (председатель совета отряда) и довольно быстро справлялся с домашним заданием. Вторая версия была больше близка к истине. Поскольку при выполнении домашнего задания в классе, Валентина Ивановна отправляла меня в коридор, где я должен был осваивать кошачий язык, или просто «мяукать». И бедный председатель пионерского отряда Витя, выполняя ответственное поручение старших товарищей, мяукал, подбирая разные тембры голоса, чтобы максимально приблизиться к реальным звукам кошачьих бесед в марте.

Не менее важным фактором для достоверности образа был правильный выбор костюма для выступления. Когда Валентина Ивановна спросила как дела с костюмом, я гордо, почти с кошачьим промурлыкиванием, произнес, что возьму его в ТЮЗе, где у меня есть знакомые. Как ни странно, но это была правда. Уже в субботу с мамой я был в костюмерном отделе театра. Кошачьих костюмов под мой размер пришлось искать почти час. Наконец, нашелся один, в углу которого была пришита чья-то персональная бирка — «Соколова».

Гордость распирала меня. Хотелось случайно, ненавязчиво сообщить каждому, что в ТЮЗе мне доверили костюм актрисы Соколовой, чтобы я сыграл в нем на новогоднем представлении. Класс!

Реакция Валентины Ивановны, после осмотра костюма, была неадекватна и привела меня в шок. «Ты что, — сказала она, — собираешься играть в Новый Год драную кошку? Может она живет на крыше. Может она и драная, но мы ставим Новогоднюю пьесу!!! Пошли за мной».

Подавленный такой реакцией учительницы я поплелся за ней. Место остановки — кабинет старшего воспитателя. Следующий шаг Валентины Ивановны был еще более впечатляющий. Аккуратно сняв со стола все, находившиеся на нем предметы, она сдернула ярко-красную скатерть из бархата и прислонила ко мне. «Стой и не дергайся!» — произнесла она, и, обернув вокруг меня скатерть, сказала довольным голосом: «Отлично! Сейчас замерю тебя в классе, и будет у тебя лучший костюм на празднике».

Через три дня я уже примерял костюм, сшитый из красного бархата в виде комбинезона, с облегающим голову капюшоном. А через пару дней он был готов полностью.

Осталось только достать маску, позволявшую внятно произносить слова и мяукать текст, а также хвост. Если с масками не было проблем, то хвост пришлось позаимствовать из матушкиной горжетки… — это был лисий хвост!

Праздник удался! Эмоции были отданы сполна как со сцены, так и теми, кто был в зале, большинству из которых, хотелось узнать, кто под маской и ритуально подергать за лисий хвост.

Можно с уверенностью сказать, что ни до, ни после на территории СССР не было такого мягкого, красного, с пушистым лисьим хвостом дворового кота!

Средняя школа. Пятый класс

Незаметно пролетело время с нашей первой школьной линейки, и мы уже в пятом классе. Остались в прошлом наши индивидуальные учителя и воспитатели, учившие всему. Теперь вместо одного учителя, по каждому предмету у нас будут разные преподаватели. Лишь после занятий по-прежнему будет один воспитатель.

В новом году — это Вера Николаевна. За прошлые годы мы перестали чего-либо бояться, поэтому новые учителя и новые требования, которыми нас пугали в начальной школе, не волновали нас. Было просто интересно посмотреть на новых учителей и сравнить их. Поскольку по каждому предмету был свой преподаватель, то, в отличие от начальной школы, после каждого урока нам приходилось менять класс. Первым кабинетом, который пришлось посетить нам в пятом классе, был кабинет математики.

Маховер

Не успели мы обсудить свои летние впечатления (обычно этот период продолжался не менее недели), дверь класса распахнулась, и с волной свежего воздуха ворвался учитель. Перед нами предстал юный и худой, с характерными для образа интеллигента в общественном сознании очками, и пушистыми усами, немного скрывавшими (т. е. увеличивающими) молодой возраст, преподаватель.

— Меня зовут Михаил Сергеевич, — отрывисто произнес он. — Я буду преподавать у вас математику. В первый год это будет обычный курс, а через год (факультативно) я буду вести математику и по-английски.

Несмотря на то, что английский у нас должен был начаться только в этом году, очень хотелось поверить математику. В конце концов, к обещанному нам, интенсивному курсу английского, связанного с переходом школы на новый статус, предусматривающий «углубленное изучение иностранных языков», у нас появлялся дополнительный стимул для его освоения.

Под влиянием нашей реакции — раскрытых ртов и горящих глаз — Маховера понесло. Его бархатный голос-бас, казалась, не говорил, а пел. Он рассказал нам о том, что еще мы сделаем в этом году: создадим футбольную команду и устроим чемпионат школы в зале, организуем театр-миниатюр, где будем готовить юмористические номера как из школьной жизни, так и просто смешные сцены, будем выигрывать математические олимпиады в городе, научимся играть в математический хоккей.

Мы поняли — жизнь только сейчас начинается! Вдохновленный реакцией класса, молодой выпускник института Герцена вовремя не остановился и предложил задавать вопросы. «Любые?» — уточнила Аня Мандельштам. «Конечно любые», — не поняв подвоха, улыбнувшись, ответил Маховер. Это была ошибка, потому что наибольший интерес к молодому учителю проявили девочки, активно поддержавшие инициативную Аню. Их не волновали вопросы олимпиад, их волновал учитель, позволявший общаться с собой откровенно.

«Есть ли у Вас девушка?», «Чем Вы занимаетесь вечерами?», «Кого Вы любите больше — блондинок или черненьких?» — вот только некоторые из вопросов, которыми забросали наши девчонки молоденького Михаила Сергеевича. Звонок прервал веселое представление, и Маховер понял, что «попал» в им же выкопанную яму — откровенничание с учениками. Ведь сегодня с ним общались лишь девочки, а на следующих уроках домашние заготовки уже применяли и парни.

Месяц занятий по математике прошел под аккомпанемент шуток, разговоров, откровенного галдежа. Демвольница на занятиях оказалась более привлекательной, чем тяга к победам на олимпиадах. Маховер все видел и понимал, что дальше так продолжаться не может, но утвержденные им принципы демократизма в отношении с учениками менять не хотел. Выход был найден, когда он изучил и наши слабости… Главной слабостью для нас был футбол.

Игра, которая никого из мальчишек не оставляла равнодушным. Лично для меня это была не только игра, это было — общение, способ войти в мир взрослых мужиков. Едва научившись читать, я пристрастился к спортивным газетам. Наиболее популярным и дефицитным, из которых, было еженедельное воскресное обозрение «Футбол-Хоккей». Его нельзя было купить, не приложив усилий. Либо в воскресенье спозаранку (не менее чем за час до открытия) нужно было встать в очередь у киоска, либо договариваться с продавцами и брать неходовые издания «в нагрузку». Второй вариант, как правило, проходил в других городах. Дома же, в Ленинграде, приходилось честно стоять в очередях. Из желающих купить ограниченные экземпляры (6–8 штук) сложилась дружная компания. Она была схожа с компаниями у популярных тогда пивных ларьков. Когда пиво было лишь поводом, чтобы оторваться мужикам от семейной тоски и пообщаться с друзьями. В нашей компании (в очереди) пива не пили, но темы обсуждали те же — футбол, спорт, политика… Когда газет не хватало на всех, после прочтения она передавалась тем, кому не хватило.

Полугодовой опыт общения у киоска с взрослыми мужиками пригодился мне, когда «Зенит» традиционно 2 мая открывал сезон на стадионе им. Кирова. Я очень легко вошел в узкий круг постоянных (можно сказать, «профессиональных») болельщиков и активно участвовал в дискуссиях. Главной точкой общения болельщиков перед матчем был стенд у входа на стадион с таблицей чемпионата. Там собирался костяк из 20–30 человек, задававших тон и проблематику споров, к которым постоянно, но на короткий период, присоединялись проходящие на футбол болельщики. Гвоздем «программы» было появление за полчаса до игры странного, бомжеватого вида мужика. Его одеяние не отличалось изысканностью. Черный плащ (или ряса?), накинутый на голое тело, делали его похожим на странствующего философа или пророка, но «странствовал» он, в основном, в Удельной, где располагалась база «Зенита». И все самые горячие новости с базы приходили от него. Его всегда ждали и слушали, не перебивая. Так город узнавал, кто из футболистов сейчас гуляет, кого наказали за нарушение режима и насколько, кого собираются еще перевести (тогда переводили, а не продавали) в «Зенит», а с кем расстанутся, у кого травма, кто из Обкома приезжал на базу и что говорил…

Потом начиналось зрелище, именуемое Большой Футбол, когда в захлестнувших всех эмоциях, солидные и интеллигентные профессора и ученые, ничем не отличались от простых работяг, начальники от подчиненных, учителя от учеников. Стадион бурлил, и каждый неудачный удар или пропущенный гол отзывался единым вздохом восьмидесятитысячной аудитории. И как прорывало всех в истошном радостном крике, разносившемся до Петроградки, когда забивался Г-О-О-О-Л!

Маховер решил действовать со мной, как некогда конквистадоры с вождями индейцев. Их спаивали, меняли побрякушки и порох на золото. Меня он не спаивал, но соблазнил футболом. Уже дважды в сентябре мы побывали на Кировском стадионе, болея за «Зенит». При этом говорили не только о футболе. Маховер рассказал о мечте создать свою педагогическую школу. Некоторых из нас (включая меня) он видел среди учителей-новаторов. Проводя столь неформальные встречи со мной, он не мог не пожаловаться на дисциплину в нашем классе и высказал просьбу помочь ему. Но такие предложения воспринимались мной как попытки подкупа и, естественно, не приветствовались. Как следствие, предложения по поддержанию мною дисциплины в классе, получали уклончивые и ни на что не обязывающие ответы.

Понимая, что разговоры так и останутся разговорами с благими пожеланиями, Маховер пошел ва-банк. Он предложил мне сразиться с ним в футбол в составе 1 (Маховер) + 2 (ученики). И не просто сразиться на интерес — на кону, в случае нашей победы, стояла «пятерка» за полугодие и освобождение от занятий на этот период. В случае поражения, я должен был без всяких оговорок, поднять дисциплину в классе. Как я это сделаю, Маховера уже не волновало.

Вызов брошен — вызов принят. В течение дня новость о суперматче облетела школу. Игра должна была состояться на баскетбольной площадке. Воротами были стойки, удерживающие баскетбольные щиты. Импровизированное «поле» было окружено со всех сторон не только одноклассниками, но и «болельщиками» из других классов. Понятно, за кого болели школьники. Сегодня мы должны были стать передовым отрядом борьбы с учительским корпусом, который представлял Маховер. Из окна своего кабинета выглядывал побледневший от напряжения директор — Габриелов Виктор Нахимович (по паспорту Нахемьянович).

Он прекрасно понимал, чем грозит поражение Маховера: он не сможет ничего сказать в РОНО в свое оправдание (а информация обязательно туда дойдет), не сможет объяснить, почему не предотвратил игру…

Судья матча — учитель географии Владимир Львович — подозвал соперников. Обговорили регламент поединка. Игра проходила до пяти голов. Победит тот, кто первым добьется этого результата.

Резко прозвучал свисток. По жребию мы начали с центра. Под улюлюканье болельщиков первая же наша атака завершилась голом. Получив пас от Карева, я ушел чуть в сторону и ударил по воротам. Маховер не успел перекрыть удар, и мяч уверенно вкатился в ворота. ГОЛ! Эмоции переполнили всех, кто был против учителей. Бессмысленные, ничего не значащие вопли, девичьи визги. Спонтанное: «МОЛОДЦЫ»! Прыжки от радости. Казалось, что игра уже закончилась, либо ее надо закончить сейчас, пока не сбежались любопытные с соседних дворов, но это было далеко не все. Нужно забивать еще четыре мяча.

Не успели мы порадоваться со всеми, как Маховер с центра катнул мяч в сторону наших баскетбольных стоек — и мяч в воротах. Ведь, в отличие от нас, ему не нужно было делать первый пас (некому), а можно сразу бить в ворота. Суетливо, начав розыгрыш с центра, мы дали возможность Маховеру перехватить мяч, и счет уже — 1 : 2. Потом ситуация повторялась. Перепасовка– перехват — гол в наши ворота. Четыре гола из пяти Маховер забил со своей половины, простыми тычками в сторону наших ворот. Я еще сопротивлялся, бросался в подкатах, пару раз сбил Маховера, но задел уже был сделан не в нашу пользу. Мы проиграли. Проиграли не потому, что физически слабее. Проиграли, потому что играли без головы. Пусть я спорил на равных с бывалыми болельщиками об игре «Зенита», здесь, на школьном поле мы оставались мальчишками, для которых футбол — это безголовая беготня с выбросом адреналина и дурной энергии. Мы не знали, что значит «закрыться» в большинстве и спокойно отбивать мяч в сторону чужих ворот. Маховер знал это. Он спокойно «закрылся», и умно обыграл нас.

Карев расплакался от отчаяния. Я был возбужден и люто возненавидел Маховера за публичный позор. Плакать не хотелось, хотелось сделать ему также больно, как и нам. Ничего не шло в голову, но, вспомнив последний поход на «Зенит», я спросил у Маховера: «Михаил Сергеевич, почему Вы не познакомили меня с очаровательной блондинкой, которая угощала меня пирожками?» Глядя при этом в глаза учителя, я надеялся, что попал в больное место и не ошибся. Его зрачки расширились. Потеряв контроль над собой, он завопил: «Пошел вон, козел!» И я успокоился, успокоился оттого, что у Маховера настроение не стало лучше нашего.

Маховер получил выговор, потому что не убедил Габриелова в невозможности осуществления варианта его проигрыша. Я неделю ходил и канючил: «Извините, Михаил Сергеевич». Еще через неделю наш класс увлекся математикой.

Поиск новых методик преподавания и уважительное отношение к ученикам не мешали Михаилу Сергеевичу оставаться жестким и принципиальным. С теми, кто принимал уважительное отношение к себе учителя как слабость и вел себя вызывающе, он поступал по своему усмотрению и без оглядки на реакцию руководства школы. Такие ученики изгонялись из класса (чтобы не мешать тем, кто хочет учиться). В результате в первом полугодии у двадцати двух учеников по математике итоговой оценкой была «двойка». Как ни пытался Габриелов давить на Маховера, (вызвав даже на педсовет его маму Евгению Владимировну — одну из лучших (если не лучшую) преподавательницу математики в Ленинграде), учитель настоял на своем. Как ни странно, комиссия РОНО поддержала молодого специалиста, обещавшего уже в первый год успехи на олимпиаде, но попросили уменьшить список «двоешников», поскольку «двойки» им ума не прибавят. Но ума немножко все-таки прибавило. По крайней мере, им стало понятно, что Маховер просто так «трояк» не поставит.

Он выполнил все, что обещал нам в пятом классе: мы круглый год играли в футбол; весной дал представление театр-миниатюр; мы освоили математический хоккей, как способ развития остроты ума и расширения знаний об истории математики. Принцип игры близок к так популярным сейчас интерактивным играм. Две команды выходят играть тремя группами, как в хоккее: 3 (нападающие) — 2 (защитники) — 1 (вратарь). Аналогично вбрасыванию шайбы, «вбрасывается» вопрос из занимательной математики либо истории предмета. Не ответившая тройка «откатывается» и выходит двойка защитников. Если и они не ответили, против троих нападающих команды выходит вратарь. Если он не отвечает на вопрос первым, то автоматически получает гол в свои ворота.

Он не обманул и РОНО. Впервые из интерната-восьмилетки шесть человек попали в финал городской олимпиады по математике. Причем я там оказался через конкурс в пионерской газете «Ленинские искры». И важно не то, что попал, а как попал. Маховер сумел создать на занятиях атмосферу состязательности и азарта. Пусть я сразу не пробился на олимпиаду, но страсть к решению нестандартных задач еще не затихла. Правда, когда Маховер дал мне газету с предложением решить задачу и попробовать попасть на «город», задача мне показалась сложной, и я настроился на отрицательный результат. Но «подкорка» жила другим. И, както проходя по коридору, я впервые в жизни ощутил приятное чувство озарения. Почему-то я, ни с того ни с сего, вспомнил эту забытую задачу, и решение пришло само собой. Причем Маховер сильно удивился нестандартности решения, основанного на логических выкладках.

Маховер устраивал всех, кроме директора. В очередной раз Михаил Сергеевич проявил принципиальность и на экзамене в выпускном классе появились две «двойки». «У меня совесть еще не пропала!» — был его аргумент. Когда Маховер в конце года потребовал полторы ставки, чтобы ежедневные поездки на уроки из центра Ленинграда в Пушкин позволяли бы еще и подзаработать, Габриелов сильно обрадовался. Увольнение молодого специалиста, уже в первый год подтвердившего свой высокий уровень, не поняли бы в РОНО. Тем более, ранее из школы за три года уволились четыре молодых специалиста. Габриелову не нужны были скандалы. Он лично стал искать школу, куда можно было перевести (а не уволить) талантливого учителя. Эта школа нашлась — элитная школа № 11 с усиленным преподаванием английского языка.

С тех пор, с двухлетним перерывом на обучение африканцев в Замбии, Маховер трудится в школе № 11. Он уже «Заслуженный учитель РФ». Его ученики на высоких должностях в Москве и в учебных и научных центрах США и Европы.

А он все так же тянет тяжелую ношу русского учителя, вынужденного по вечерам репетиторствовать, чтобы выжить с нищенской школьной зарплатой.

Он борется с «реформаторами», бывшими кооператорами от науки, проводниками ЕГЭ. Реформаторам, рождающим свои «идеи» в тиши теплых кабинетов, важен процесс, а не результат. Им важно отчитаться, что советская система разрушена до основания, и мы движемся в сторону цивилизованной Европы.

Они не спрашивают у учителей-практиков, что происходит в школе. Вслед за новыми веяниями в методологии, идет деградация школы. Кому, как ни Маховеру, ловцу талантов, видна вся порочность создаваемой системы образования, где нет места личности, где правит серость… Его печатают в центральных газетах, слушают на конференциях, но сила реформаторов-необольшевиков несоизмеримо выше, чем голоса единиц идущих не в ногу с линией партии.

Но футбол остался страстью навсегда. На каждый матч, невзирая на погоду, он и его любимая жена Галка идут на футбол, где теряют голоса от эмоций и любви к «Зениту»! «Вперед за Питер!» — кричит стадион, и, нежно прижавшись друг другу, Учитель и его Любовь сливаются в этом кличе болельщиков…

Пушкинский музей

Уже в начальных классах нас подсознательно пропитывали пушкинским царскосельским духом. Это и прогулки по Екатерининскому парку, где беспечно проводили время лицеисты первого выпуска. Это и памятник поэту, вокруг которого в «золотую осень» мы ежегодно убирали листья. Лицей, дача Китаевых… Наконец, дни памяти Пушкина (Пушкинские вечера) в начале февраля. Но по настоящему полюбить и попытаться познать поэта и его поэзию мы смогли лишь в пятом классе, когда нашим школьным воспитателем и учителем литературы стала Вера Николаевна.

Миниатюрная, небольшого роста учительница (большинство учеников в классе были выше ее ростом), казалось, не могла иметь авторитета у нас. Но когда она начинала говорить о Пушкине, то очаровывала всех. Из ничем не приметной «училки» Вера Николаевна превращалась в страстную темпераментную львицу, заставлявшую нас впасть в очарование пушкинской поэзии.

Настоящий авторитет Вера Николаевна завоевала тогда, когда мы узнали, кто создал и является главным хранителем гордости школы — Пушкинского музея. Многочисленные делегации, статьи в местной газете «Вперед» — все это детище нашей учительницы. Две комнаты в торце второго этажа были полностью заняты экспонатами. Фотографии уникальных документов, подаренные музею письменные приборы 19-го века, антикварные подсвечники, записи из архивов Татьяны Гнедич… Особую теплоту и душу экспонатам придавал искусно подобранный интерьер. Столы, диваны, стулья, казалось, все это из того далекого времени начала 19-го века, и вот-вот войдет Александр Сергеевич.

Став нашей воспитательницей, Вера Николаевна автоматически сделала нас главными хранителями и держателями традиций музея. Формируя музейный актив, она вводила и должности в нем. Тогда, в пятом классе, среди нас были младшие, старшие и просто научные сотрудники, экскурсоводы, директор музея. Некоторым из нас в будущем довелось иметь подобные записи в трудовой книжке (младшие и старшие научные сотрудники, экскурсоводы и даже профессор). Но те, первые, «нелегитимные» научные звания вдохновили нас не только на неформальное (т. е. вне рамок школьной программы) изучение творчества Пушкина, но и позволили определиться со своим будущим, связанным с наукой.

Мужики

Не менее интересными личностями были и учителя-мужчины, которые работали с нами до окончания школы. Самый колоритный из них — преподаватель английского языка Аркадий Кузьмич Касинцев. Уже в семнадцать лет, прибавив себе возраст, он вступил добровольцем в Красную Армию. Ленинградский фронт. Ранение. Сталинград. Севастополь. Кенигсберг. Берлин. На параде Победы на Красной площади он — знаменосец дивизии. Полный кавалер орденов Славы (советский аналог Георгиевских крестов), Красной Звезды, Красного Знамени, Отечественной войны, более десяти медалей.

Но про награды учителя мы узнали лишь ко дню Победы, когда он надел пиджак, увешанный орденами и медалями. На первом уроке перед нами предстал пожилой (так мы тогда оценивали сорокавосьмилетнего учителя) мужчина, который с первого же занятия дал понять, что придется серьезно потрудиться, потому что английский язык в «английской школе» (она стала так именоваться с 5-го класса) нельзя было знать плохо.

И он научил. Когда я пришел в новую, «обыкновенную», школу, то не менее полутора лет «валял дурака» на уроках английского (пока не потерял интернатский задел). При этом, пытаясь вспомнить детали, методику занятий, Аркадия Кузьмича, я ловлю себя на мысли, что имеет место полный провал в памяти. Пустота. Зато прекрасно помнятся его рассказы о войне, с юмором и иронией как к себе, так и к немцам, с описанием деталей реальной военной жизни.

Мне «повезло» на рассказы с «юмором» и дома. На каникулах у деда в Белоруссии. Он был командиром партизанского отряда, взорвал несколько стратегических мостов. К нему часто захаживали писатели и историки, так же как и школьники, у которых в музее был уголок, посвященный деду. От первой категории гостей бабушка старалась меня ограждать (лишь дозволяла лично пожать руку известным писателям из Москвы и Минска, которые часто баловали меня своими книгами с автографами), потому что воспоминания (материал для исследований) истощался после первого часа застолья. После чего громкость беседы резко увеличивалась, а венцом «деловой беседы» становилось хоровое пение военных, включавшее и русские народные песни… Рассказы деда школьникам были мне не интересны. Но однажды я узнал, как они бывают веселы и эмоциональны, присутствуя на встрече деда с писателем.

Ребята пришли не вовремя. Дед «работал» с писателем. Но пионеров надо уважать, и писатель дозволил. Он решил полчасика покурить и погулять по огороду. Через двадцать минут бабушка нежно выпроваживала пионеров и кричала деду: «Ты что старый хрен, совсем перепился такое говорить!..» А дед ничего и не говорил особенного. Просто пионеры попросили вспомнить еще одну веселую историю из партизанской жизни, и он рассказал, как однажды, выходя из леса, увидел наглого «фрица», собирающего ягоды на «партизанской территории». Дед не мог стерпеть такой наглости, и – побежал за немцем, а тот — бежит и «бздить»! Это сочетание глаголов он повторил перед раскрасневшимися пионерами раза три, возбуждаясь, по нарастающей, с каждым повторением. Пока бабка не прекратила рассказ «веселой истории».

Не менее захватывающими были рассказы Аркадия Кузьмича и о послевоенном обучении в Московском институте иностранных языков. Мы слушали их с открытым ртом, потому что он называл фамилии сокурсников, которые уже были знакомы нам по книгам и фильмам. Но чаще всего и с нежностью учитель вспоминал Любу Шевцову — одну из немногих «молодогвардейцев», оставшихся в живых. Он рассказывал о ее живом и решительном характере, о ее ярко-рыжих, горящих в унисон с глазами, волосах, о многих разрушенных сердцах известных людей. Он не договаривал. Мы все чувствовали это и не сомневались, что у Аркадия Кузьмича был свой горячий роман с легендарной Любой Шевцовой – одной из главных героинь романа Фадеева «Молодая гвардия».

Но, наверное, не может быть русский мужик-герой, слишком положительным. Ему в определенный момент становится тесен костюм, а галстук становится удавкой. Таким был и Аркадий Кузьмич. Он любил выпить и расслабиться. Нас это мало касалось. Потому что, выпив, он становился еще добрее, веселее и раскованнее. Правда, эта раскованность иногда выходила за общепринятые рамки. Так, в один из праздников Победы, когда мы направлялись на митинг в кинотеатр «Руслан», Аркадий Кузьмич не смог дойти до него метров пятьсот. Ему захотелось справить нужду. Лучшего места для этого, чем памятник Ильичу (которого там уже нет) он не нашел. Старшему воспитателю школы Капчицу, ежегодно публиковавшему в майских номерах местной газеты «Вперед» материалы об учителе-герое войны, пришлось приложить максимум усердия, чтобы отговорить дежурившего у памятника сержанта, не отводить Аркадия Кузьмича в ближайшее отделение милиции.

Очередное романтическое увлечение Аркадия Кузьмича мамой нашей одноклассницы закончилось увольнением после окончания учебного года «по собственному желанию».

Близким другом и партнером по выпивке Аркадия Кузьмича был учитель труда Александр Александрович, или «Сан-Саныч», как все называли его в школе. Сан-Саныч не заканчивал ни «ИнЯз», ни какой-либо другой институт. Он был мастером и должен был научить нас, если ни мастерству столярного и слесарного дела, то, по крайней мере, показать из какого места должны расти руки. Так, чтобы каждый мог попасть по шапке гвоздя, хотя бы с третьего раза, сумел отличать топор от рубанка, ножовку от пилы. Такое отношение к нам, по большей части, было справедливо. Мы, действительно, мало, что умели делать руками. В начальных классах не было труда, а в выходные, когда мы приезжали домой, родители и подумать не могли, чтобы загрузить «измученных» учебной неделей детей домашними делами. В глазах Сан-Саныча, мы, хоть и не были чисто «городскими» подростками (это был плюс), но, все равно, оставались «маменькиными» сынками. В такой ситуации естественным образом им была установлена жестко определенная дистанция между учителем и учениками. Попытки уменьшить ее кем-либо из учеников жестко пресекались.

Характерным был случай, когда за неимением телевизора или приемника я решил послушать финал Кубка обладателей Кубков, куда впервые попало московское «Динамо», за дверью спальной комнаты Аркадия Кузьмича. За совместным «болением» и спорами уже подвыпивших Аркадия Кузьмича и Сан-Саныча, я вылавливал звуки из телевизора, больше догадываясь, чем ясно понимая картину происходящего в матче. Эти неудобства прекратились, когда по пути в туалет Аркадий Кузьмич чуть не споткнулся об меня. Сделав свои дела, «англичанин», узнав причину моего нахождения под дверьми спальной комнаты, тут же пригласил меня досмотреть матч «живьем» по телевизору. Находившийся в хорошем подпитии, Сан-Саныч категорически возражал против такого решения. Более того, предложил меня еще и наказать. Но Аркадий Кузьмич вступился за своего ученика. Причем главным аргументом служило то, что я его земляк. А земляки должны жить в дружбе, и я его друг… Так, я впервые узнал новые подробности из биографии героя войны, который, как оказалось, окончил среднюю школу в родном для нас обоих городе Борисове… После этих доводов Сан-Саныч уже не спорил, но по звуку стаканов за моей спиной, спокойно завершал дружеские посиделки друзей-учителей.

При этом нормальным явлением на занятиях Сан-Саныча были подзатыльники и жестковатый юмор, по отношению к нерадивым ученикам. Особый колорит его шуткам придавало их выражение в стихотворных формах. Их было много, но в памяти почему-то осталась одна, связанная с просьбой дать шарабан. Обычно по окончании урока каждый ученик собирал стружку и иные отходы со своего стола (верстака). Но тем, кто заканчивал свое задание позже всех (со звонком об окончании урока) шарабана не доставалось. И эти ребята просили у Сан-Саныча дать для себя еще один, чтобы не опоздать на следующий урок. Но Сан-Саныч гордо, с назидательным видом, произносил отстающим следующее: «Если каждому болвану давать по шарабану, то на каждого болвана не хватит шарабанов!». После такого поэтического аргумента вопросов уже никто не задавал.

Но добрая и хитрая улыбка Сан-Саныча выдавала его — он не был высокомерен и презрителен к ученикам. Его поведение, вероятно, выражало тот способ отношений с учениками, который он для себя принял. Наверное, ему было легче и свободней общаться с учениками, когда право шутить и руководить имел только один вожак.

Совершенно иным было отношение с учениками у учителя физкультуры Бориса Николаевича — это были родственные отношения. Борис Николаевич искренне жалел нас, интернатских: «Таких мелких, не откормленных, как городские дети, здоровой пищей». Но этот наш недостаток он компенсировал физическими упражнениями. Каждый день после подъема начинался с зарядки и пробежки на площадке перед спальным корпусом. Лишь зимой, в морозы, утреннюю гимнастику проводили в помещении. Но отеческое внимание — это не только здоровье детей. Борис Николаевич живо интересовался новостями (или сплетнями?) из класса. Кто как учится? У кого и с кем «роман», и как он протекает? Может, по этой причине, он легко общался с нашими мамами. Ведь, ему было что рассказать о сыне (дочке) и продолжить разговор в кафе… Наверное, за редким исключением, все наши мамы получали от него букет комплиментов и предложений посетить кафе или кинотеатр…

Борис Николаевич постоянно излучал энергию и напор. Никто из учителей не мог так организовать наш труд, будь то перетаскивание матов в спортзале или кроватей в спальном корпусе перед уходом на каникулы. Нельзя было делать чтолибо не спеша, лениво. Борис Николаевич тут же присоединялся к нам и задавал темп, с которым мы должны работать. В последний год учебы у него появилась творческая находка для подъема энтузиазма у школьников. Начиная с зимы, он рассказывал нам, как на спор, на скорость, съезжал на лыжах с винтовой горы (так назывался искусственный холм, созданный из земли царскосельских прудов и каналов). Но случилось несчастье – Бориса Николаевича вынесло на крутом вираже на дерево. Результат — сломанная ключица, которая в дальнейшем должна была вдохновлять нас на трудовые подвиги. Борису Николаевичу уже не надо было проводить с нами пятиминутной отработки темпов работ. Он подходил к нам, резко хватался за тяжелый груз — и с криком: «Ой! Ключица!» заканчивал совместный труд. Нам оставалось только, помучившись угрызениями совести, что принесли боль учителю, продолжать делать дело, но в ускоренном темпе.

Ярче всего талант Бориса Николаевича проявлялся на соревнованиях, когда он умудрялся заставить нас находить в себе внутренние (скрытые) резервы. Мы всегда должны бороться только за победу.

Обычно футбольная команда школы участвовала в соревнованиях среди интернатов и восьмилеток и показывала достойные результаты, прибавляя наградных грамот в спортивном кабинете, но Борису Николаевичу хотелось большего. Он рискнул выставить нашу школу на Кубок Пушкинского района по возрастной группе 14–15 лет. В этом соревновании участвовали все школы района. Риск заключался в том, что уже на ранней стадии соревнований нам могла попасться в соперники школа, где один из классов являлся основой футбольной команды районной спортшколы. Отрицательный результат для интерната казался в этом случае неизбежным, но Борису Николаевичу повезло — мы встретились только в полуфинале.

Подготовка к матчу традиционно начиналась в спортзале. Борис Николаевич распределял среди нас комплекты формы. Футболок одного цвета, выцветших не на одном поколении интернатских учеников, хватило на всех. А спортивные трусы и гетры отличались разнообразием цветовой гаммы. Но мы уже привыкли к такой ситуации и не расстраивались. Настроение поднимало уже то, что мы выйдем на поле в полной амуниции, как настоящие футболисты, а не будем бегать в спортивках.

Когда мы добрались до стадиона, наши соперники уже были на поле. Безупречно черные футболки и трусы, полосатые гетры вызвали у нас здоровую зависть к противнику, но Борис Николаевич решил превратить ее в «нездоровую». «Посмотрите на этих городских зажравшихся ублюдков, – начал он свою установку на игру, когда мы переодевались. — Мало того, что они дома жрут, что хотят, смотрят телевизор, ходят в кино, так и одеваются в магазинах, а не как вы — из стандартного набора костюмов у интернатского завхоза! Вон, посмотрите, что они на себя напялили! Сборная фашистской Германии — на хрен! А как они на вас смотрят! Они же презирают вас! Но вы же интернатские крепкие парни. Ведь встреть любой из вас их на улице, то наверняка отвесил бы по этим жирным мордам. Вот и сейчас покажите им, что интернатские сильнее всех!».

Меня не надо было настраивать. Большинство из соперников я знал по спортшколе. Самым опасным из них был Горшок. Так его звали из-за фамилии (Горшков), хотя могли так называть и из-за прически («горшок»), которую он носил…

Горшок был капитаном районной команды и любимчиком ее тренера. Как и любой детский тренер, он мечтал вырастить «звезду» для команды мастеров. Все предпосылки для этого были — высокий, техничный, с хорошим ударом игрок. Недостатком Горшка было полное неприятие жесткой борьбы. В жестких единоборствах он терялся, нервничал и сбивал игру. Не раз в двусторонних играх 5 на 5 мы вступали с ним в стычки.

Об этой слабости капитана противников я рассказал Борису Николаевичу, и он дал мне добро сыграть в центре полузащиты персонально против Горшка, не давая ему принимать и обрабатывать мяч.

После первого тайма мы вели со счетом 2:0. «Вот видите, — говорил в перерыве Борис Николаевич, — они же трусливые зайцы. Вы их задавили и они спеклись. Продолжайте так же. Не дайте им очухаться!»

Второй тайм превратился в настоящую мужицкую рубку. Свисток судьи практически не умолкал, как не умолкал и тренер противников, кричавший постоянно на судью, что он позволяет так играть «этим колхозникам». Борис Николаевич тоже кричал, только не на судью, а на нас. Он боялся, что мы потеряем настрой — заряд на борьбу. И он хотел большего! Когда за пять минут до конца матча, я, сыграв на опережение после углового, не попал в ворота, Бориса Николаевича был вне себя от возмущения. Со стороны, глядя на реакцию тренера, могло показаться, что я не забил решающего гола. Но это было не так. Борису Николаевичу было уже мало двух голов в ворота «звезд». Он хотел крупного счета, победу убедительную, победу, которую никто не мог назвать случайной!

После игры Борис Николаевич обнимал каждого как сына, долго и тепло.

Когда мне рассказали, как не стало Бориса Николаевича, я не удивился. Он как всегда спешил. Спешил купить новогодние подарки, возможно, не только домой. Борис Николаевич любил поздравлять всех, и особенно, красивых женщин. Когда он рванул на проезжую часть, тормоза истерично заскрипели, но остановить несущуюся на учителя машину уже не смогли…

Наряду с профессиональными учителями в школе были и совместители. Марк Федорович работал на производстве ведущим инженером с немалым по тем временам окладом (280 руб. в месяц), но этих денег ему не хватало, и он нашел дополнительный заработок в школе. В круг обязанностей Марка Федоровича входили ночные дежурства в спальном корпусе (большинство учителей с радостью отказывались от этой обязательной в интернате нагрузки) и работа вторым (сменным) воспитателем в классах. После ухода в шестом классе Веры Николаевны наш класс долго не имел классного воспитателя, и «временный» воспитатель Марк Федорович по факту долго был основным (постоянным).

Уже в первые дни ночных дежурств проявилась его манера скрытого слежения за нами. Обычно он стоял за дверью и «вычислял» нарушителей дисциплины, которые позволяли себе не спать после отбоя и мешать (как считал учитель) другим.

Игорь Селюгин (Мамочка) был самым рукодельным из нас. Он мог собрать приемник и легко починить бытовые приборы, увлекался фотопечатью. Однажды Игорь изготовил из подручных средств подзорную трубу. Ее использование предполагало лишь два варианта. Во-первых, это обозрение панорамы Пушкина и Ленинграда с купола «красной шапочки» (так называли разрушенный Феодоровский собор), куда мы забирались во время обязательных двухчасовых прогулок в парке. Другим, более интересным для школьников занятием, было заглядывание в окна соседнего дома… Однажды, направив свою «трубу» на одно из окон соседнего дома, Мамочка стал громко комментировать все прелести попавшей в зону его видимости девушки. Никто не смог устоять от его комментариев. Вся палата сбежалась к окну, и каждый стал выпрашивать у Игоря «трубу». Но Мамочка был непреклонен. Ему, похоже, приглянулось не столько переодевание девушки из окна, сколько роль комментатора… Вскоре голос Мамочки неожиданно остался один. Оглянувшись, я увидел продвигавшихся задним ходом к своим кроватям одноклассников, и приближавшегося уверенным шагом к окну Марка Федоровича… Когда он подошел к Мамочке, мы уже лежали под одеялами и наблюдали за не менее интересной, чем девушка в окне, картиной. Выждав паузу в пару минут, Марк Федорович попросил у Игоря посмотреть. Тот неожиданно быстро (не то, что с нами!) откликнулся на просьбу воспитателя. Марк Федорович немного понаблюдал. И спросил Мамочку: «Я возьму себе?». И эта просьба воспитателя тоже была удовлетворена.

По мере врастания в школьный коллектив Марк Федорович начал все чаще проявлять инициативу. Через полгода он уже вел факультативный курс электротехники за счет сокращения уроков труда. А на следующий год Марк Федорович обещал «пробить» в программу обучения урок полового воспитания.

Инициативность Марка Федоровича начала проявляться в ночные дежурства по спальному корпусу. Нарушители дисциплины узнали новый вид наказания —– «форма № 5». Жертва, после команды воспитателя «форма № 5!», должна была молча снять трусы и положить их на ночь в тумбочку.

Но самым интересным начинанием Марка Федоровича было проведение походов. Только из разговоров старших, фильмов и телепередач мы могли догадываться, как это интересно. Но сами по себе сопутствующие в походе детали — запах костра и песни — не могли вызвать особых эмоций. Ведь, многие помнили это по прощальным кострам, венчающим завершение смены в пионерских лагерях. Главным в походе становилось ощущение свободы! И уже от этого ощущения приходила и романтика костра, лирический настрой и выбор близких тебе песен. На «пионерские костры» мы шли сытые, с прощального ужина под конвоем вожатых, а сам костер готовился с соблюдением соответствующих правил пожарной безопасности персоналом лагеря. Репертуар песен и более ранний, чем всем хотелось, уход в спальные палаты был распланирован старшими, где нам (пионерам) отводилась лишь роль статистов в этом прощальном «празднике».

Здесь же мы далеко оторвались от города и спального корпуса. Электричка, километров пять пешего хода — и мы уже на сосновой поляне, возвышающейся над озером «Красавица». Все пришли налегке. В рюкзаке бутерброды на вечер и теплый свитер с носками. Все остальное уже на месте. Палатки, спальные мешки, еда и походная посуда доставлены Марком Федоровичем и его другом на багажнике «Запорожца». После легкого привала, в результате которого все городские бутерброды, находившиеся в рюкзаках, были поделены, в том числе и с охранницей — овчаркой по имени Этка, и съедены, мы приступили к главному. Необходимо было разобрать палатки и подготовить их к установке, но вначале следовало собрать сушняк для костра и еловые ветки под палатки.

Когда сушняк и еловые ветки горкой легли посередине поляны, все, разбившись на группы, занялись установкой палаток. Я ушел с Мамочкой и Олегом Бахваловым. Следует заметить, что это занятие было для нас в диковинку. Мы впервые в жизни взяли в руки палатку. Но сама походная обстановка не позволяла даже мелькнуть мысли о том, что у нас не получится. Вероятно, в этом и кроется принципиальное отличие нашего поведения в новой ситуации: в городе, делая новое, мы сомневаемся в себе и ищем поддержки наставника, а в лесу — пытаемся самостоятельно найти выход из положения, не думая о наказании и усмешках, если не получится. Потому что здесь мы — команда, команда друзей, без погонялы…

Потом был костер. Макароны с мясом, приготовленные в ведре. Жуткое ощущение голода и радость от насыщения организма походным «жоревом». Сладкое чувство свободы. Впервые мы были одни в лесу. Вдали от родителей. От интернатского режима с отбоем в 21.00. и подъемом в 7.00. Мы наслаждались возможностью побыть, пусть и относительно (Марк Федорович все-таки был рядом), но самостоятельными людьми среди дикой природы. Ведь, пусть и под ненавязчивым руководством воспитателя, этот походный быт ребята создали сами. И теперь мы могли спуститься к озеру, попробовать искупаться в теплой ночной воде, насладиться успокаивающей красотой звездного неба… А как повезло друзьям, которые, в отличие от меня, смотревшего на сторону, имели любовные романы с одноклассницами!

Прошли годы. Желание вырваться из города в лес, чтобы стряхнуть с себя усталость от городской жизни, стало для нас таким же естественным желанием, как чашечка утреннего кофе. Но первым, кто открыл нам глаза на этот настоящий, естественный мир, столь отличный от мнимого суетного городского мирка, был Марк Федорович.

Cережа – «диссидент»

Советская пропаганда характеризовалась не только ограниченным числом газет и телеканалов, выражающих политику партии, но и наличием в ней изданий, в которых можно было получить близкую к реальной информацию, когда подача материала не была обременена жесткой идеологической оценкой событий и фактов. Одним из приемов, позволяющих узнать мнение идеологических оппонентов, была публикация интервью, в которых «в пух и прах» разносилась позиция «отщепенцев». Идея передачи «подстрочника правды» заключалась в том, что «вынужденно» публиковалось и мнение идеологического оппонента, которое критиковалось. Нечаянной жертвой такого рода подачи материала чуть было не стал и Сережа Яров. Его тяга к познанию истории прошлого и современности не ограничивалась библиотечным чтением книг и газет «Правда» и «Известия». Он также покупал и еженедельники «За рубежом» и «Новое время».

Когда в «Новом времени» появилось многополосное интервью с лидером американских коммунистов Гэсом Холлом, Сережа был в приподнятом настроении. Впервые можно было ознакомиться с позицией «диссидента» Солженицына, которого в тот период клеймила вся страна, правда, нигде нельзя было узнать за что. Но наш (советских людей) друг, товарищ Гэс Холл, помог восполнить эту брешь в познании, потому что «отповеди» диссиденту предшествовали пространные цитаты из самого Солженицына! Сергей, вероятно, впервые в жизни испытал чувство радости от познания ранее неизвестного. Как и много лет спустя, будучи уже профессиональным историком, он всякий раз испытывает сладкое чувство радости при открытии новых, ранее не изученных фактов.

Естественным было и желание Сергея поделиться с друзьями. Но, при всем интересе к имени Солженицына, читать журнал никто не рвался. Само содержание было никому не интересно. Интересно было подержать в своих руках журнал, где «такое» написано!

Как ни странно, но среди одноклассников (семиклассников), оказался и высокой степени идеологически выдержанный товарищ. Пусть он и не читал газет, но прекрасно понимал, что такие материалы вредно распространять в школе. Сознавая ответственность ситуации, наш товарищ решил поделиться своими мыслями с директором.

Реакция директора была мгновенной. Прямо на уроке из двери нашего класса высунулось личико дежурной пионерки, которая звонким голоском проверещала: «Ярова срочно к директору»! Сережино лицо, и без того не отягощенное смуглым цветом или загаром, не то что побледнело, а засияло белизной. Его еще никогда не вызывали к директору, тем более так срочно. Яров испугался. Ноги не хотели идти. Шаркающие шаги Сережи при гробовой тишине в классе, создавали еще более тягостный фон и трагизм ситуации…

К счастью, не многие видели директора в агрессивно-возбужденном состоянии. Сереже не повезло… Он не только слышал крик на амплитудах низколетящего бомбардировщика, когда не только больно ушам, но и тело сжимается в паническом страхе, он все же улавливал и смысл некоторых слов, среди которых наиболее остро запали в Сережину память такие, как-то: антисоветчина, диссидент, волчий билет, исключение из школы, специнтернат…

Так, впервые будущий историк и ученый понял, что не всякое интересное открытие, которое, как кажется ученым, востребовано в обществе, должно быть ему представлено без согласования с системой.

Спустя почти сорок лет, на праздновании 50-летия школы, директор поминал совсем не учеников и своих коллег учителей. Он говорил о счастье жить в одно время с таким великим человеком, как А. И. Солженицын, правда, он забыл упомянуть Сергея Ярова, который первым приобщил его к познанию величия писателя.

Следующий день начался уроком физкультуры. В подвале школы мы забирали персональную пару лыж и направлялись на полтора часа в Александровский парк. При этом у нашего учителя физкультуры Бориса Николаевича в классе была создана своя элита. Это были ребята, представляющие школу на районных соревнованиях, и наиболее доверенным из них поручалось проводить деликатные операции. Преимуществом «элиты» было то, что самые современные и легкие лыжи с жестким креплением доставались им, остальным — старые лыжи с допотопными креплениями.

Свои, «доверенные», ходили в кочегарку и демонстративно (перед кочегаром) сжигали спортинвентарь — мячи, кроссовки, сломанные лыжи. Деликатность состояла в том, что, сжигая инвентарь в единичном количестве, мы должны были помнить, что «реально» их было больше. Вероятно, для проверяющих было достаточно самого факта сжигания «списанного» инвентаря в присутствии кочегара и подтверждающих слов исполнителей-учеников. Борис Николаевич так решал и часть своих личных проблем. Ведь страстному спортсмену приходилось содержать семью и жену — дородную, статную хохлушку.

Сергей не относился к элите. Он не познал технику лыжного бега, и всегда, не спеша, плелся за всеми, превращая в удовольствие два урока физкультуры на природе — шагом, без гонок и ускорений. Тем более странным для него показалось то, что Борис Николаевич, обычно вырывавшийся вперед и всегда задававший темп пелетону, шел необычно медленно, приближаясь к темпу Сергея. Когда вся группа оторвалась от Сергея, Борис Николаевич сравнялся с аутсайдером. Поравнявшись с Сергеем, но не останавливаясь, Борис Николаевич тихо, на ходу, прошептал ему: «Не дашь мне почитать Солженицына. У тебя, говорят, есть книга». Скрип замерзшего снега придал беседе высокую степень конспиративности. Еще не отошедший от разговора с директором и запуганный Сергей снова разволновался, шаг его стал сбивчивым. Откуда ни возьмись, появился кашель, но и в такой сложной обстановке он объяснил Борису Николаевичу, как и директору, что у него нет книги Солженицына, а есть интервью главного американского коммуниста, которое у него вчера отобрал директор. Борис Николаевич не поверил. Про себя выругался, еще раз убедившись, что Яров «не наш человек», и широким ходом оторвавшись от Сергея, вскоре скрылся из вида.

Первая «публикация»

В отличие от Сергея Ярова, мне ближе было читать спортивные издания. Более того, осознание своих белорусских корней, вызывало постоянное желание получать весточки с малой родины, чтобы подробнее узнать новости об успехах земляков. Главным образом, это касалось новостей из футбольного клуба «Динамо» (Минск). Тогда эта команда, а не ленинградский «Зенит», была для меня, как болельщика, главной, там же играл и мой кумир — Владимир Сахаров. Его нестандартная, умная игра принесла ему любовь болельщиков. Показателем популярности были и добрые клички, которые ему давали «фаны» — «белоголовый», «цукерман», «сахаревич», «сладкий»… Но Сахарова любили и за русскую простоту характера. Он не отказывался бывать в компаниях болельщиков, что естественным образом часто заканчивалось «нарушением спортивного режима». Такая формулировка была в те времена основанием для дисциплинарных взысканий, самым серьезным из которых, было снятие звания «Мастер спорта СССР». Сахарову приходилось сталкиваться с этим наказанием не менее двух раз (с последующим восстановлением).

Вся информация о спортивной жизни родной республики доходила до меня через газету «Физкультурник Белоруссии», которую я получал (возможно, единственный в Ленинграде) по подписке, наряду с главной общесоюзной газетой «Советский спорт».

Традиционная субботняя читка газет за неделю после возвращения из интерната не предвещала ничего нового. Спортивные результаты, комментарии… Самым интересным материалом, было повествование о шумном возвращении лучшего бомбардира чемпионата мира по «бенди» (русский хоккей) из Швеции — заслуженного мастера спорта СССР Фролова. Все было бы хорошо для Фролова и встречавшего его друга Коссе, но почему-то милиционеру показалось, что ребята «выпивши», либо, по мнению служителя закона, «сели не в свою машину». После перебранки со спортсменами милиционер вцепился в отъезжавшую машину. Протащив метров пятьдесят милиционера, ребята остановились, скрутили бдительного постового и крепко «отметелили» его. Естественно, собралась толпа любопытных, для которых такое зрелище было в диковинку. Ну, а на толпу, конечно же, приехал и наряд. Ребят повязали. Крики спортсмена «Я — Фрол! Я — чемпион!» еще больше возбудили милиционеров, и делу была дана огласка.

На «десерт» оставался «Физкультурник». Привычное движение по удалению скрепки, соединявшей сложенный вчетверо номер, — и я окунаюсь в спортивную жизнь Белоруссии. Все та же, что и в «спорте» информация, но согретая национальным духом. Но вот незаметная, в десятую часть полосы заметка о минском «Динамо»! Ребята после тренировки возвращались на базу в «Стайках», услышали детский крик из канала — там тонул ребенок. Пять человек бросились в холодную мартовскую воду — и ребенок был спасен. Среди пяти спасителей: Вергеенко, Гуринович.., пятым (последним) была напечатана фамилия Сахаров.

И меня осенило! Почему-то захотелось пошутить — пошутить над системой. В рамках принятых тогда правил игры, в «Советском Спорте» недели через две-три должен был быть опубликован материал («отклики простых людей»), в котором читатели должны единодушно выразить свое возмущение по поводу поведения чемпиона и бомбардира. Простые труженики должны объяснить зарвавшемуся спортсмену, что он ничуть не лучше их. А главное отличие Фролова от простых людей — это более высокая ответственность, поскольку в сборной он представляет честь нашей страны.

Я тоже решил вписаться в хор возмущенных граждан. Но не потому, что хотелось возмутиться. А из-за одной ключевой фразы, которую хотел увидеть на страницах центральной спортивной газеты: «Сахаров дорожит высоким званием “Мастер спорта СССР”».

Согласно концепции такого рода статей, возмущенный гражданин должен быть положительным представителем социального класса, в котором он состоит. Я представлял школьников-читателей «Спорта», значит — спортивных и общественно активных, поэтому вначале я кратко написал о себе. Сказал, что являюсь председателем совета пионерского отряда и капитаном футбольной (это было правдой) и хоккейной (тут для полноты картины приврал) команд. Во втором абзаце, естественно, я выразил возмущение поведением чемпиона Фролова («до глубины души» — так было написано в письме). И закинул приманку к основной теме: «Такие спортсмены, как Фролов, не дорожат высоким званием “Заслуженный мастер спорта СССР”, — написал я. Но пионеры не должны так тяжело переживать поступок недостойного мастера (иначе может упасть успеваемость). По этой причине должен быть оптимистичный финал. И он появился: «…В то же время, я прочитал в газете “Физкультурник Белоруссии” о том, как возвращавшийся с тренировки футболист Владимир Сахаров, услышав крики тонущего ребенка, не задумываясь, бросился в холодную воду и спас его!» — писал общественник и спортсмен Витя. И только после столь драматичного описания подвига спортсмена появилась ключевая фраза: «…Такие спортсмены, как Владимир Сахаров, дорожат высоким званием “Мастер спорта СССР”!» — заключил свой эмоциональный отклик на статью председатель совета пионерского отряда и капитан футбольной команды неравнодушный читатель Витя.

Прошел месяц. Улеглась страсть и вдохновение. Я на автопилоте пробежал глазами полосу «Советского Спорта», полностью посвященную откликам читателей на статью о Фролове. Мне скучно: я и так знаю, что должны говорить о нем «простые читатели». В таких случаях хочется прочитать последний абзац и перейти на другую страницу. В этой статье, такой переход совершился быстрее, поскольку последний абзац был выделен жирным шрифтом и начинался он так: «…Хочется закончить статью выдержками из письма семиклассника Вити (фамилия неразборчива). Стиль Вити сохранен….» Далее были даны в описанном выше порядке цитаты из письма! Мне было смешно и радостно. Меня ничуть не расстроило то, что «фамилия Вити неразборчива» (расстроилась мама). Я был счастлив, что у меня получилось! Они напечатали те ключевые фразы, которые я хотел написать!!!

А как был рад Сахаров (надеюсь, он честно не раз поднял стакан за здоровье семиклассника Вити)! Как выяснилось из разгромной статьи в «Физкультурнике» в конце сезона, когда с Владимира в очередной раз сняли звание «Мастер спорта» и дисквалифицировали на один год («за систематическое нарушение спортивного режима»), он мог быть жестко наказан еще весной. Его изгнали со сборов в Гагре («нарушение…») и в Стайках, когда было массовое спасение футболистами ребенка, он проводил первую тренировку с командой и ждал решения своей судьбы от милицейского руководства Белоруссии (им принадлежало общество «Динамо»). Но, вероятно, долго решали, потому что после появление таких слов о Сахарове в центральной спортивной газете уже никто не смел применить к нему санкции. Против прессы (особенно центральной) не принято было идти даже высоким чинам, но в конце сезона, когда все позабыто, можно было отыграться за все.

Сахаров уехал в Москву. Его оформили на ЗИЛе инструктором физкультуры, через полгода за самоотверженный труд досрочно сняли дисквалификацию. Он стал в составе «Торпедо» чемпионом страны, попал в олимпийскую сборную СССР, занявшую третье место на Олимпиаде в Москве. Надеюсь, что первая публикация семиклассника Вити с неразборчивой фамилией, внесла свою ма-а-а-ленькую лепту в неплохую, в целом, спортивную биографию Владимира Сахарова.

Тортовый конфликт

Переходный возраст застал нас в седьмом классе. Он характеризовался не только интенсивным ростом растительности на теле мальчишек и особой, голодной их страстью к девчонкам. Не менее важной чертой характера в этот период было обостренное чувство собственного достоинства. Обиды, нанесенные не только одноклассниками, но и старшеклассниками, сопровождались, как правило, кулачными разборками. Страстей и эмоций было так много, что не имело значения, сильнее ли тебя соперник. Важен был эмоциональный запал и сила духа, сохраняющая его надолго (по крайней мере, до конца драки).

Осторожней в высказываниях и комментариях относительно недостатков учеников стали и учителя, потому что в этот период уже мало кого страшили «двойки» за поведение и выставления из класса. Смелость в поведении позволяла усилить положительное впечатление о себе в глазах девочек. Но не все учителя были так гибки…

Одной из традиций в школе являлось награждение на общей линейке в субботу лучшего класса тортом. Показатели победителей складывались из оценок дежурных учителей за поведение в столовой: дисциплина (время прихода в столовую), чистота на столах, поведение во время еды… Процедура награждения происходила обыденно, и мы привыкли к тому, что рано или поздно торт придет в наш класс, и никогда не придавали значения оценкам, которые нам выставляли, но случилось непредвиденное. Одна из учительниц, чей класс, вероятно, долго не получал торт, решила исправить «несправедливость». Сделано это было просто — в свое дежурство она выставила «конкурентам» минимальные оценки. С учетом того, что другие учителя ставят всем практически одинаковые баллы, такое «опускание» конкурентов гарантировало «не опущенному» классу получение субботнего торта.

Едва наш класс вошел в столовую, как учительница закричала: «Вы опоздали на 5 минут! Минус один балл». Не успели мы открыть рты от удивления, как она продолжила, схватив одного из нас за руку: «Руки грязные! Минус один балл»… Во время еды она еще раз забежала к нам и по другому надуманному поводу сняла очередной балл.

В другие годы при более мягком подходе и при сколько-нибудь аргументированном основании для снижения баллов мы бы промолчали, понимая, что торт должны съесть (хотя бы пару раз в год) все. Но когда нас откровенно «опускают», не задумываясь над аргументацией, а по праву сильного, такие подходы не могли не вызвать протеста. Вначале мы высказали свое мнение учительнице, но, получив еще один «минус один» за недостойное поведение, решили, что уже не остановимся, пока не добьемся справедливости.

Живая газета

Одной из обязанностей каждого класса (пионерского отряда) была подготовка «живой газеты». В порядке очереди в одну из суббот необходимо было подготовить номер, в котором в сатирической форме следовало рассказать об «отдельных недостатках» в школе, высмеять нарушителей дисциплины и «двоечников».

Когда подошла наша очередь готовить газету, мы решили изменить форму подачи материала и рассказать о «тортовом конфликте». Поскольку никто не готовил традиционного представления «в лицах», мне, как председателю совета пионерского отряда, было суждено провести «моноспектакль».

Когда с волнением, с неуверенной дикцией я начал говорить о справедливости в состязаниях — будь то спорт, школьные олимпиады или конкурсы, все слушали внимательно. Тишина в зале придала мне уверенности, и уже на более высоком эмоциональном уровне, на одном дыхании, я изложил историю с начислением баллов в тортовом конкурсе. Секундное замешательство в стане учителей. Бледное, ничего не понимающее лицо «героини» конфликта (хотя имя ее не называлось). Дружное хлопанье ребят из нашего класса разрядило ситуацию, и их поддержали остальные классы, стоявшие на линейке в зале. Только после этого пошла реакция из группы учителей. Крик директора «демагог!» прервал аплодисменты. Правда, и я не остался без ответа: «Сами демагог». Зал оживился. Друзья схватили меня за руку, чтобы не вырвался к директору, а чтобы не сказал еще лишнего, грозно зашептали: «Молчи!».

Теперь уже директор пытался показать присутствующим, что все в школе в порядке, а мое выступление вызвано тем, что наш класс попросту не подготовил «как надо» живую газету, поэтому я и придумал этот скандал. Но школа поверила мне. Многие высказали поддержку. Младшеклассники с уважением смотрели на меня. Мы победили! Пусть директор и встал на защиту «своих», больше историй с «минус один» не повторялось.

В понедельник я впервые узнал, что такое «оргвыводы». По настоянию директора были проведены перевыборы председателя совета отряда, а в пятницу моя мать была вызвана на педагогический совет…

Прощальный педсовет

Прощальный педсовет

Неделя началась нервно. После снятия меня с должности председателя совета отряда, наша учительница истории и воспитательница с шестого класса Елена Ивановна, утверждала, что следующим шагом дирекции станет мое исключение из школы.

Анализируя сложившуюся тогда ситуацию, я до сих пор не могу понять, зачем было ее так напрягать. Кому было выгодно исключать из школы отличника и пионерского активиста? Если он так плох и с заразой «диссиденства», то за это должны были ответить «старшие товарищи», в том числе и партийным билетом, что допустили вольнодумство в советской школе. Единственно правильным решением должно было стать замалчивание случившегося и не допущение выхода информации за пределы школы.

Угрозы исключения меня не пугали. Пострадать «за правду» было почетно. Единственное чувство, которым я жил неделю — это ненависть к директору — Пахомычу, как его все звали. Он выжил из школы самого интересного молодого учителя — Маховера, а теперь взялся и за меня!

Еще в школе я пытался понять, почему нашего директора Виктора Нахимовича за глаза (как учителя, так и ученики) зовут Пахомом (Пахомычем). Но никто так и не смог мне объяснить происхождения этой «клички» директора.

Матушка была в страхе, что ее любимого сына, отличника, могут исключить из школы. Она все дни думала лишь о том, как уговорить директора не принимать таких решений. Как она это сделала, мне рассказали учителя, участники «педсовета». Заседание педсовета проходило не более 20 минут, после этого учителя рванулись из кабинета, как будто их всех замучила диарея. Весельчак физкультурник Борис Николаевич весело пронесся мимо со словами: «Ну, ты даешь Витек — Пахомыч!». Англичанин Аркадий Кузьмич, пройдя мимо меня загадочно улыбнувшись, подмигнул. Другие учителя вели себя еще более странно. Отбежав от кабинета директора метров на пятнадцать, они начинали истерично смеяться, если не сказать — ржать.

К концу дня я узнал, что происходило за дверью кабинета директора. Моя мать с самого начала заседания сразу стала умолять директора Виктора Пахомовича не отчислять ее сына. Говоря о том, какой я хороший, она через слово обращалась к Пахомычу по-нашему, а Виктору Нахимьяновичу (по паспорту), Виктор Пахомович! Представляя эту сцену, я понимаю учителей, которые, минут двадцать слушая обращения мамы — Виктор Пахомович, еле сдерживали себя от смеха в кабинете и истерично до слез смеялись за его пределами. Так подпольная кличка директора легализовалась на им же собранном педсовете.

Что касается заседания, то основной идеей его являлось предложение о переводе меня в восьмой класс в новую школу. Не потому, что я плохой, а потому, чтобы у хорошего ученика и человека Виктора была возможность адаптироваться к новым условиям городской школы и успешно закрепиться в девятом классе.

Меня проводили с характеристикой «Героя Советского Союза» (по выражению учительницы из новой школы). Тогда я не сильно расстроился, но лишь с годами понял, что из счастливого интернатского детства в Царском Селе, мой путь лежал в железобетонные джунгли города-одиночества.

Иллюстрации

Первый поход на оз. Красавица